понедельник, 12 октября 2015 г.

Лживая сторона прогресса

Чем больше, невероятней ложь, тем труднее ее заметить. Она моментально становится частью всеобщего сознания, и мы начинаем ее подкармливать и поддерживать, усердно распространять и сражаться за нее. Мы гордимся тем, что мы образованные и развитые, тогда как нас водят за нос, как шестилетних детей.

Мы и есть шестилетние дети, каждый из нас. Вечно обиженные на тех, от кого недополучаем внимания, потому что больше всего в жизни боимся остаться в одиночестве и оказаться ненужными. Тратим годы на то, чтобы научиться искусству общения, а в итоге все равно бросаем в друг друга камешки, чтобы обратить на себя внимание. Всем человечеством страстно ненавидим школы и прочую ответственность. Мечтаем об одном: валяться в траве на залитой солнцем поляне, затерянной в нетронутых копотью и сажей лесах; лопать дикую клубнику с куста и слушать, как жужжат шмели; спать на улице, завернувшись в одеяло; качаться в гамаке на берегу океана, ощущать морской песок под босыми ногами, печь картофель в углях и никогда, никогда никому ни за что не платить. Когда мы один на один с природой, мы чувствуем, что у нас есть все и мы владеем миром.

Мы переоцениваем значимость прогресса и культуры. Мы затерялись в правилах, законах, сводках и распорядках. Мы ложимся спать и плачем в душе, потому что как всякому ребенку нам нужно, чтобы нас пожалели и подержали в объятиях и рассказали на ночь добрую сказку. Все, что нам нужно, - это несколько друзей, с которыми мы будем смеяться весь день. Мы восхищаемся всем красивым и сами страстно хотим быть творцами красоты. Мы обожаем котят и щенков, потому что они идеальные игрушки и согревают нашу душу. Мы обожаем кушать. Особенно красивую пищу, особенно на природе, особенно с друзьями, с которыми можно смеяться, особенно, когда рядом клянчат угощения котята и щенки.

Мы не чувствуем себя взрослыми рядом с нашими детьми. Мы не хотим отсылать их в школу и заставлять их взрослеть и превращаться в белок в колесе. Мы хотим валяться с ними на диване, играть в игры, кататься с ними на лыжах, вместе с ними петь и танцевать и всячески показывать им, как это восхитительно - быть ребенком. Наши самые теплые воспоминания - из детства, и по этой причине мы неистово защищаем всех маленьких и беззащитных. Для нас дети - это свято, это неприкосновенно, это лучшее, что у нас может быть.

Нам нужно перестать переоценивать прогресс и технологии. Мы не далеко отошли от Едемского сада: мы стоим за забором и потерянно смотрим назад. Мы одиноки в бетонных лабиринтах цивилизованного мира и ненавидим его всей душой, потому что он построен самыми низкими нашими пороками, отчаянием и безысходностью. Нам надо перестать переоценивать друг друга и ждать "взрослых" поступков и начать обращаться друг с другом, как мы обращаемся с шестилетними детьми, и многое встанет на свои места. Если цивилизация, какой мы ее знаем, рухнет завтра, большая часть из нас будет прятаться в развалинах, плача от холода и голода, тогда как остальные сойдут с ума от страха и бросятся убивать все, что подает признаки дыхания.

Мы все - наивные, легковерные, затерянные в сетях лжи шестилетние дети, при виде которых у Сотворившего нас сжимается сердце и естество переполняется состраданием. Единственное, что мы должны вынести из этой жизни, - это Его обещание: "Я не оставлю вас сиротами".

суббота, 4 апреля 2015 г.

Русский букер, или Я щас вообще читать брошу

Слыхали о литературном конкурсе "Русский букер"? Величайшие россейские песатели и все такое.
Лауретом 2006 года стала Ольга Славникова и ее роман "2017".
"Лучший роман 2006 года". Только вдумайтесь. У них на сайте еще и речевка есть.
Я имела неосторожность открыть этот образец высокого слога, и я в бешенстве, что не ново, и пора бы привыкнуть к новой эре дебилизма, но, хоть тресни, обидно за державу. За культуру обидно. За язык вообще душераздирающе больно.


Начинается эта серьезная проза так.

Крылову было назначено на вокзале, в половине восьмого утра. 

Было "назначено" ему. Еще вручено, наказано и доложено. Кто-нибудь когда-нибудь напишет роман без советского радио, гундящего фоном?


Непонятно как, но он проспал 
Как он это сделал?

и теперь спешил бегом 

Спешил. Бегом. Бегом спешил. Спешил бегом. Лучшая литературная литература за весь год.

среди извилистых луж, похожих растянутыми позами на перепутавших «лево» и «право» Матиссовых танцоров. 

Чё? Я этот вопрос задаю без вопросительной интонации, мне не нужен ответ. 

Дальше, как говорит Катя, полный космос. Даже не хочется комментировать. Прочтите с разгону, можете даже не вдумываться в слова, это не было целью автора. Ради любопытства, ради приобщения к серьезной прозе; ради того, чтобы знать, кого будут вашим детям в пример ставить. 

Крылову было назначено на вокзале, в половине восьмого утра. Непонятно как, но он проспал и теперь спешил бегом среди извилистых луж, похожих растянутыми позами на перепутавших «лево» и «право» Матиссовых танцоров. 
В руках у Крылова болтался пакет, куда был туго забит верблюжий свитер, темневший раздавленным волосом сквозь полинявшую рекламу спутниковых карт. Свитер надо было отдать профессору Анфилогову на замену того, что оказался напрочь уничтожен молью: на севере, в том секретном распадке, куда экспедиции предстояло добираться при удаче три недели и где угревалась на жирном припеке, с потрепанной бабочкой на горячем боку, завезенная зимой на снегоходе бочка бензина, весна еще только вступала в права – и под пьяными елями, в укрытии их широких черных шалей, еще белел присыпанный иглами каменный снежок. Размазывая ботинками сырую кашу облетевшей черемухи, Крылов проскочил привокзальный сквер; взглянув на серую башню с квадратными часами, где стрелка, как палка слепца, только что ткнула и не попала в римское IV, он сообразил, что успевает, и даже с запасом.
Слишком легкий в привокзальной толпе, тяжко насыщенной влекомым багажом, Крылов семенил почти на цыпочках за грудой клеенчатых баулов, когда его внимание остановила невесомо одетая женщина с абсолютно пустыми длинными руками, которыми она болтала, словно пытаясь развести в холодном воздухе немного своей теплоты. Незнакомка просвечивала сквозь тонкое марлевое платье и рисовалась в солнечном коконе, будто тень на пыльном стекле. Тело ее обладало странным, вытянутым совершенством тени, а на плече лежал округлый блик, прозрачно-розовый, как маникюрный лак. Между Крыловым и незнакомкой толпилось и сновало множество народу, полностью поглощенного собственной поклажей. Никто ничего не видел вокруг, кроме полустертого солнцем табло объявлений, где то и дело сыпались с треском застоявшиеся строки, пока не выскакивали (как бы составляясь из ошибок и на секунду задерживая самую последнюю) названия и номера прибывших поездов. Незнакомка тоже разделяла всеобщую слепоту: она, всеми растопыренными пальцами укрепляя на лице квадратные очки, что-то быстро говорила своему неясному собеседнику, сажавшему половчее себе на кеды мятую дорожную сумку. Только минуты через три до Крылова дошло, что этот собеседник и есть Анфилогов Василий Петрович, совершенно ничем не замаскированный, только успевший отпустить табачную щетину, которой за пару месяцев экспедиции предстояло стать его обычной жесткой бородищей с двумя волосяными жвалами и курчавой чернотой на крупном кадыке. Тоже заметив Крылова, Василий Петрович сделал ему повелительно-приглашающий знак, тем же заходом руки демонстративно выбросив из рукава защитной куртки сверкнувшие часы.
Тут же, смешав приветствия, подскочил деловитый Колян и предъявил Анфилогову целый веер багажных квитанций. Все равно в ногах оказалось еще до черта поклажи, и Крылов поспешно навьючился, накидав на себя брезентовые лямки и каким-то образом (через чьи-то передавшие руки) поручив незнакомке свой неудобный, но легкий пакет. 

"толпе, тяжко насыщенной влекомым багажом?!" Оля, верни деньги.